Я встретил человека, клявшегося, что стартап — его судьба,
его замысел требовал презентацию, мецената и врата.
Затем явился другой, облачённый в свет пророка,
клялся, что мир уступит, лишь капитал одобрит срока.
Они знали богатых покровителей, и посев был вскоре получен,
но то, что клялись поставить, оставалось вечно отсрочен.
Собирали, встречались, улыбались, обедали, строили планы годами,
но возвели лишь бумагу, и бумага научилась притворяться сама.
Идея так и не случилась; она вечно была на подходе,
слух без тела, негромко гудящий в народе.
Каждый совет отщипнул кусок, каждый комитет — свою часть,
покуда ничего от первоначального замысла не осталось в его власть.
Она меняла имя и вывеску, как вор, что сменяет пальто,
и называла утрату сути лишь гибкой, безвредной нотой — зато.
Затем явился следующий проект, лакированный, пылкий, новый,
и всё равно не вошёл он в мир как нечто настоящее, не слово.
Однажды, устав от их долгого ритуала промедленья,
я взял работу молча и сделал её в одно мгновенье.
Ни спонсор не подписал мой путь, ни инвестор не назначил цену,
единственной подписью одобрения стала программа, вышедшая на сцену.
Ни видение, ни питч, ни дорожная карта, ни презентация в глянцевых чернилах,
лишь предмет на столе, что заставил мир задуматься о силах.
Идеи гибнут не от железной тяжести фактов,
они гибнут, когда корпоративные катехизисы учат робких тактов.
Они гибнут от жажды наживы, от алчного кредо баланса,
от умов, что клянутся: один «правильный» путь — это то, что нужно богатству для танца.
Как будто правильность носит запонки, как будто золото дарует ключ,
но действие не просит инвестора, лишь дерзости луч.
Не всегда — нет — но часто, когда желание чисто и тихо,
мысль становится вещью не по согласию, а волей — лихо.